Кохимар

– Пссссс, – позвала нас девушка, – так трещит в сухой траве погремушка гремучей змеи. Мы помахали ей рукой, обменялись улыбками и пошли дальше, вниз, к океану, по бульвару цветущих бугенвилий, через квартал послереволюционных домов, выстроенных когда-то к Панамериканским играм. Их балконы расцвечивало пестрое белье, как сигнальные флажки на корабельных мачтах. В маленьком кафе на углу продавали вкусное жидкое мороженное – я подумал, как хорошо бы добавить в него ложку ликерного рома, «Лехендарио» или «Сантьяго». Потом мы зашли в пустой магазин, где на полках гнили вязкие фрукты мамейо, а люди получали по карточкам рис. Плакат на двери говорил: любая вода, забытая в ненужном ведре или канистре, станет рассадником для москитов. Чернокожие парни на бульваре обнимались с девочками-мулатками, отвлекаясь, чтобы предложить нам долларовые сигары. Продавщица на маленьком фруктовом рынке сорвала с куста багряный цветок, закрепила его в пряди волос, и ни у меня, ни у Спорика не хватило духу сделать в этот момент ее снимок.

Внизу, за бульваром, была роща кокосовых пальм. У рыжего дома, вставленного в темно-синюю оправу океана, стояли бюст Сьенфуэгоса и неправильно вырезанная из гипса звезда. Ржавый вентилятор ловил просоленный бриз и лениво шевелил лопастями, будто живое существо, выползшее из моря. Дети бежали мимо нас к большой бейсбольной площадке. Один из них задержался, показал пальцем на Киричука и сказал ему – Ола, алеман!

На площадке играли десятки мальчишек. Они отрабатывали удары о бетонную стену и бегали за пущенными к океану мячами – туда, где вода билась о рифы, вздымая вверх соленые водяные горы, мимо грифов-индеек, обгладывающих кости павших коров. Один из мальчишек промахнулся по мячу битой, и она по инерции потащила его вперед, заставив нырнуть головой в пыль. Мы долго наблюдали за этой игрой вместе с рабочими, которые лениво сидели в тени изгороди, сложив под кактусами лопаты, а цикады размазывали свое пение в густом, влажном воздухе.

Полуденное солнце стояло в зените – и с ним, на месте, замерло время. Я ощущал его так, как в детстве, на грани эпох, когда время не означало «деньги», когда время было более свободным, и его хватило на всех – чтобы никто не ушел обиженным, торопясь спозаранку в офис. Целые океаны безграничного времени, самое большое сокровище на земле, лежали на этих провинциальных пустырях, среди обшарпанных вилл, у стен старинной испанской крепости, стерегущей вход в узкую бухту Кохимара. У нее одиноко стоял военный грузовик-«газ» цвета хаки. За ним виднелся маленький бюст Хемингуэя – тот самый, который вылили из переплавленных якорных цепей здешние рыбаки во главе со Стариком – Грегорио Фуэнтесом, шкипером яхты «Пилар». Он умер здесь, в поселке, всего несколько лет назад, а Кохимар так же остался пыльным, провинциальным и настоящим – со своим рыбацким колхозом, завешанными бельем домиками, бейсбольными мальчишками и заштатным баром «Терраса», где дон Эрнесто читал спортивную газету из Флориды, обмениваясь приветствиями с людьми с баркасов, которые вошли в бухту.

Вечером, в Вия Панамерикана, когда все танцевали в полутемном прокуренном баре, к нам зашел шофер Мигель. Когда-то он учился в Минске, и сейчас пришел поесть сала с черным ржаным хлебом – лучший подарок для любого из живших в Союзе кубинцев. Смачивая в роме тминовый ломоть бородинского – словно облатку для причастия, он рассказывал мне о грифах-индейках и урубу. Кубинские крестьяне заводят этих красноголовых падальщиков, как аистов – на удачу, и для жертвоприношений сантерии, покупая птиц парами, за сотню «народных» песо.

– Есть сказка об урубу и старом каймане, – жуя, говорил Мигель. Урубу долго летал над ним, – ждал, пока кайман умрет. А когда спустился пониже, кайман поймал его и сожрал. Так и они давно ждут – показал он с балкона во тьму, на Мексиканский залив. Только это очень большой стервятник. И все зависит от нас – хватит ли сил прыгнуть, и не загниет ли голова у каймана.

Реггитон из бара кровью стучал в висках ночи, а потом на веранде раздался звон стекла, разбитого бейсбольным мячом. И напуганные голоса бегущих за ним подростков, беззаботных детей, которым пока некуда больше торопиться. В конечном счете, они решат судьбу Кубы.

В Антильском, Антильском море –
Карибским зовут его также –
исхлестана злыми валами
и легкою пеной украшена,
под солнцем - оно ее гонит,
а ветер назад отгоняет,
а слезы живут только в песне –
качается Куба на карте:
зеленая длинная ящерица
с глазами, как влажные камни.
Но ты, у берега моря
стоящий на крепкой страже
морской тюремщик, запомни
высоких копий сверканье,
валов нарастающий грохот,
язык языков пожара
и ящерицу, что проснулась,
чтоб вытащить когти из карты:
зеленая длинная ящерица
с глазами, как влажные камни.

Андрей Манчук

фото автора и Николая Спорика

Стихи Николаса Гильена

(3 голосів, середня оцінка: 5 з 5)

 Loading ...