«Юнистан», или земля черных дроздов. Продолженние

Часть первая

“В центре Приштины стоит памятник албанскому полководцу Скандербегу – османскому полководцу, а затем герою сопротивления османской Турции. А в двух шагах от него, рядом с военным постом КФОР, можно наблюдать югославский монумент Дружбе народов, оплетенный колючей проволокой и густо исписанный матюками. В таком же, вандализированном виде находится памятник партизанам-антифашистам времен Второй мировой войны, сражавшимся против войск Муссолини и албанских эсэсовцев из дивизии имени ни в чем не повинного Скандербега, которые вырезали здесь, в Приштине, три сотни косовских евреев. И только нецензурные слова на недостроенном соборе святого Петра аккуратно замазаны белой краской.Пора познакомиться с главными памятниками этого края, и пройдя по улице Армии Освобождения Косово к бульвару Билла Клинтона, мы ловим такси: причем словоохотливый албанский водитель тут же рассказывает, что ему уже приходилось возить здесь украинцев из какой-то канадской бизнес-компании. Мы едем на Косово поле – к небольшому изящному мавзолею османского султана Мурада Худавендигяра – «Богоподобного», который погиб здесь от руки серба Милоша Обилича. Возле него растет древняя, почти развалившаяся смоковница, и журчит источник, в котором совершают омовения исламские паломники.

Таксист долго не хотел везти нас в Газиместан, к главному сербскому монументу в память о драматической битве на Косовом поле, где войска сына Мурада, – султана Баязида Молниеносного, принявшего командование в ходе сражения, после смерти отца, – предварительно удушив своего старшего брата, – разбили объединенные силы сербов, албанцев, влахов и босняков.

– Все равно солдаты вас туда не пустят, – упрямо повторял наш шофер, – но, в конце концов, мы все-таки приехали в это пустынное ныне место, к большой каменной башне, которую по периметру окружала колючая проволока, ежи и огневые точки. Дежурившие здесь словаки из натовского контингента вначале проверили нас вопросом о лучшей хоккейной команде Украины, а затем демократично разрешили снимать все, кроме понатыканных всюду укреплений, техники и солдат. Мы поднялись на вершину памятника, где на мешках с песком, как на тюфяках, возлежал снайпер, читавший какой-то порножурнал. При нашем появлении он принялся старательно рассматривать в бинокль великолепные косовские пейзажи, над которыми плыла песня десятков жаворонков. А снизу, из магнитофона в словацком блокпосте, доносились куплеты опришковской песни о Довбуше. Той самой, со строчками о нашем, карпатском Косове:«…аби Кути не минути, до Косова повернути».

– Я сам родом из Ужгорода, – сказал нам внизу словацкий сержант, тщательно проверяя отснятые с башни фото.

Зечир Садыку, владелец небольшого мотеля в пригородном селе Чаглавица, где десять лет назад жили преимущественно сербы, бывший профессор русского языка из местного университета, рассказывает нам о том, как в девяносто девятом году ему с семьей пришлось на несколько недель бежать из своего дома – там стали квартироваться сербские офицеры. Садыку, которого в то время уволили из Приштинского университета, подчеркивает, что местные сербы оказывали тогда помощь бездомным албанцам. После того, как в край вошли войска НАТО, из Чаглавицы бежало сербское население – но не на недели, а на многие годы.Профессор Садику везет нас к одному из последних оставшихся в селе сербов, крестьянину Мирославу, и обнимается с ним, в знак своего доброго отношения с соседом, у которого он обыкновенно покупает брынзу. Увы, но в километре от этого нам показывали до сих пор пустующие дома, где во время погромов 2004 года были вырезаны сербские семьи – а прочие сербы из пригородов Приштины бежали на север или в анклав Грачаницу. Мы приехали в эту сербскую общину утром, и направились к знаменитому монастырю, известному уникальными византийскими фресками XIV века, объявленными памятником ЮНЕСКО. Фасад его главной церкви вычеканен на сербской монете в два динара. На входе, перед оплетенной проволокой оградой стояли неприветливые солдаты шведского контингента КФОР, а в самом храме, где-то и дело выключался свет, слушали литургию в честь святого Георгия одетые в камуфляж натовцы-греки, чьи джипы стояли прямо в монастырском дворе.

Колоритный серб Йован Попович, чьи предки основали некогда Грачаницкий монастырь – в доказательство этого крестьянин показывает нам изданную здесь историческую книгу –отвез нас в лагерь беженцев из села Обилич. По дороге мы миновали сельскую улицу, где четыре года назад был застрелен из проезжавшей мимо машины его родственник, подросток Димитрий Попович. Тогда КФОР заблокировал все выезды из Грачаницы, но в анклав массово бежали сербы, спасавшиеся от массовых погромов, инспирированных фальшивыми слухами о том, что сербы якобы причастны к гибели трех утонувших албанских мальчишек.

Расследование международного прокурора Питера Тинсли впоследствии решительно опровергло эту версию, а наблюдатели обратили внимание на то, что слух о мнимом убийстве, позволивший провести масштабные этнические чистки, распространялся в Косово радиостанциями, подконтрольными военному командованию США. Люди из села Обилич, которые живут сегодня в узких железных контейнерах на краю Грачаницы, также бежали сюда от погромов 2004-го года. Мы пришли к ним в разгар праздника святого Георгия, и нас приглашают в вагончик, где живет Славица Добрич и ее пятнадцатилетний сын Никола, который проводит за столом сложные обряды – вертит праздничный калач и окуривает кадильным дымом чарки со сливовицей и вином. Потом, прервавшись, Никола показывает нам семейный альбом. Вначале в нем идут фото из мирной жизни обычной крестьянской семьи, которые прерывают снимки разгромленного и брошенного дома, где, у порога болтается труп повешенной свиньи, на которой кровью написаны албанские слова. Беженцы рассказывают о специфике погромов, которую потом в точности повторили нам с Атанасовым сотрудники косовского ООН: погромщики не стремились убивать сербов – во всем крае погибло не более двух десятков человек, – а целенаправленно зачищали от них косовские села. В это же время край покинуло большинство проживавших в нем раньше цыган из кланов ашкалий и «египтян», к которым были особенно нетерпимы албанские шовинисты.

По взрослому серьезный Никола показывает нам надписи на своем бывшем доме:– Сначала они ходили по домам и писали на них: «Занято». «Здесь будут жить албанцы». Иногда предлагали задешево продать жилье. А потом шли толпой и избивали тех, кто сразу не убежал. Несколько домов сожгли, как у моего дяди.К станам контейнеров прибиты таблички на русском: «Народам Сербии и Черногории от России». Хотя дневного дохода среднего московского олигарха с лихвой хватило бы, чтобы обеспечить всех здешних беженцев пристойным человеческим жильем. Сегодня эти люди получают в качестве помощи по одной ежедневной буханке хлеба на члена семьи. Показательно, что сербы Грачаницы больше всего жалуются на «свои», белградские власти и их косовских представителей, расхищающих колоссальные средства, выделенные на поддержку беженцев – обычный бюрократический бизнес в любой из «горячих точек». Они даже передают нам документальные свидетельства этих махинаций, для чего мы едем домой к Йовану, в удивительно старый крестьянский дом, выстроенный несколько веков назад. В его стене можно видеть специально оборудованный схрон – некогда в нем хранился пистоль прапрадеда Поповичей, предназначенный для обороны от османских сборщиков податей. А рядом зеленеет юная листва традиционных здесь сливовых деревьев – такая яркая, какой она, кажется, бывает только в этой теплой долине, укрытой стеною Балканских гор. Кажется, что они способны защитить Косово от всего, кроме политики, бизнеса, и идущей по их следам смерти, о которой напоминает сербская песня:Дому, у которого не цветут сливы,Не видать ни солнца, ни гостя.Слива под окном – как семейная фотография.Слива на могиле – как памятник.

Андрей Манчук

Фото автора

(3 голосів, середня оцінка: 5 з 5)

 Loading ...