Итак, в предыдущей статье мы окончили наше повествование тем, что констатировали наличие в современном мире серьёзного противоречия между как самой формой судов (их непредставительный характер), так и их modus operandi (окончательность суждения и бесконечность действия такого суждения во времени) c воззрениями на индивидуальное право как абсолютную ценность (либерализм) и относительность истинности суждений (релятивизм).

Мы отметили также, что по крайней мере часть этого противоречия носит явно действительный характер: окончательность суждения совокупно с вечностью, вневременностью такового требует признания именно божественной природы суда, а на подобном никто не настаивает, да и настаивать не может.

Попытаемся же теперь понять — только ли дело в умонастроении общества, либо противоречивость судебной деятельности (Rechstpflege) находится в самой по себе этой деятельности. Если мы найдём источник противоречия внутри, то мы можем тогда и пытаться начать диалектическое движение, снимая обнаруженные противоречия оптимальным образом.

Свойства судебного суждения

Для указанной цели нам необходимо коротко (коротко, поскольку более глубокое и доказательное изложение, — а оно возможно! — потребует отдельного рассмотрения предмета) изучить некоторые свойства самого судебного суждения. Проще всего это сделать, сравнивая это суждение с суждением научным.
Остановимся (хотя это быть может и неверно, но в качестве рабочей гипотезы допустимо) даже на релятивистских позициях, согласно которым истинные суждения существуют лишь относительно чего-либо, но не существует никаких абсолютных, непересматриваемых истин.

В этом случае, сходство между суждением судебным и научным будет заключаться по крайней мере в нескольких пунктах.

Во-первых, и то и другое суждение является нестрого логическим, или во всяком случае претендует на таковое. Утверждение, что научные суждения не основаны на умозрительных оценках — совершенно неверно, ведь любая нетривиальная система аксиом принципиально неполна, а следовательно всегда будут существовать в содержательной научной теории некоторые посылки, которые никакими логическими операциями формального характера нельзя вывести из строго зафиксированной вначале аксиоматики. Впервые подобная гипотеза была разработана Венским логическим кружком и нашла своё блестящее, хотя и специфическое подтверждение, например, в работах К. Гёделя. Более того, сам по себе начальный выбор аксиом также не является логически выводимым потому уже, что вывести его ни из чего невозможно: он по определению является первоначальным. Следовательно, и судебное и научное суждение могут претендовать только на условную правильность, да притом ещё и с вычленением некоторых посылок, относительно которых истинность устанавливается или обусловливается только и исключительно интуитивно.

И научное суждение и судебное суждение суть деятельности рассудочные, предполагающие при их осуществлении (но не после получения результата суждения!) возможность бесконечной рефлексии.

И научное суждение и суждение судебное осуществляются в результате некоторой деятельности, которая именуется исследовательской, и сходство учёного и судьи состоит в том, что и тот, и другой изучает некоторые явления внешнего мира. Во всяком случае, ни тот, ни другой не претендует на роль демиурга того мира, в котором он исследует.

Тут уже стоит остановиться на поиске одинаковости судебного суждения и суждения научного и рассмотреть то, что явным образом их различает. Или во всяком случае явно специфицирует судебное суждение.

Можно показать, что судебное суждение производится непременно в следующих ограничениях:

1. круг субъектов
2. предмет спора
3. основания спора
4. аргументация спора (доводы и доказательства)
5. нормы порядка разрешения спора (процессуальные нормы)
6. нормы оценки аргументов спора по их существу (материальные нормы)

Заметим, что первые три ограничения относятся непосредственно к самому спору, а последние три — к его разрешению.

Только в этих ограничениях, следовательно, и можно выносить мнение о верности или неверности судебного суждения и как процесса и как результата (последнее «и… и…» оказывается именно таковым ровно потому, что логика судебного суждения неаристотелева; иначе можно было бы предполагать верность результата процесса при неверности, например, самого процесса).

А отсюда вытекает весьма важное следствие:

решение суда не является универсальным, его верность существует лишь и исключительно в пределах, указанных выше.

Разумеется, изложенное здесь (не доказанное, доказательство может быть приведено, однако, отдельно) в качестве уже конечного вывода, имеет прямое отношение к суждениям судов в гражданском процессе. Но достаточно сделать лишь некоторые поправки, вообще говоря относящиеся к ещё большему ограничению судебного суждения, в виде дополнительных презумпций, как мы получим сформулированное в тех самых ограничениях описание процесса уголовного. Во всяком случае оказывается весьма верным именно то, что в отличие от научного суждения, в котором не существует внешних ограничений, например, такого характера как ограничения №№3-5, судебное суждение как раз замкнуто в указанных “стенах”. За их пределами, что-либо говорить о верности (относительной истинности) судебного суждения никак нельзя.

И вот тут мы сразу же можем получить очень важный вывод именно о внутреннем противоречии, которое существует в судах. Это противоречие, между прочим, проиллюстрировано в изложенном здесь парадоксе трёх процессов. С одной стороны, суждение суда оказывается ограничено, например, субъектным составом и, следовательно, рассмотрением субъектнозависимых аргументов, да ещё и в условии преходящих процессуальных правил и правил оценки (кодексы как процессуальные, так и материальные могут весьма существенно изменяться со временем вне зависимости от воли суда или сторон спора). С другой стороны — устанавливается вечный характер суждения суда, причём не только по поводу самого по себе предмета спора, но и по поводу обстоятельств, которые послужили промежуточными выводами для такого суждения. Речь идёт о таком начале, как правило преюдиции. Отметим сразу, что какие бы то ни было попытки обосновать правило преюдиции даже системным или телеологическим образом не приводят к успеху: это правило существует совершенно независимо от всех остальных и цель его совершенно иррациональна. То есть это правило провозглашается именно принципом, но именно такой принцип, противореча самой природе ограниченности судебного суждения, сам по себе может вызывать логически неразрешимые ситуации.

Следовательно, вот первая точка, в которой необходимо проводить реформирование modus operandi суда:

из всех без исключения процессуальных правил должно быть удалено всё, что устанавливает преюдициальность, то есть предрешённость для данного суда в конкретном судебном процессе некоторого суждения об обстоятельстве.

Может показаться, что вопрос о правиле преюдиции носит технический характер и не имеет системообразующего значения для судебной системы. Однако это вовсе не так. Приницп преюдиции вне зависимости от строения судебной системы всегда, пока он будет существовать, может являться (а поскольку может, то непременно и будет) источником генерализации любых судебных ошибок,касающихся оценки обстоятельств. Более того, он будет входить во взаимодействие с двумя другими принцпами, на которых покоится современная судебная система: принципом диспозитивности поведения участника судебного процесса и принципом состязательности. И тот и другой из двух перечисленных приниципов делают любой из судебных процессов существенно зависящим от поведения субъектов и их интересов в момент самого процесса, а принцип преюдиции начинает сковывать судебные суждения за пределами любого наперёд заданного процесса. Особенно если этот принцип понимать не узко - как ограничение прав суда, а широко: как ограничение свободы поведения в судебном процессе.

Для иллюстрации можно привести один модельный пример. Пусть в уголовном процессе будет установлено, что в 10 часов 30 минут подсудимый передавал денежные средства госпоже П. и госпоже Я. Тогда по точному тексту соответствующих процессуальных кодексов как Украины, так скажем, и России, необходимо считать не то чтобы без дальнейшего доказывания, а вообще вопреки какому бы то ни было доказыванию, что и Я. и П. находились в том самом месте, где бывший подсудимый передавал госпоже П. деньги. А между тем, вполне возможна ситуация, что госпожа Я. в реальности есть ни кто иной, как секретарь судебного заседания, и как раз в это самое время она находилась в судебном заседании и вела протокол. Так вот, такой протокол, а также и решение суда, в котором будет написано, что дело рассмотрено с участием этого секретаря, не могут являться допустимыми доказательствами обстоятельств нахождения П. и Я в указанное время вне указанного места. Иное ставило бы под сомнение факт, который закон предписывает считать универсально истинным, ведь нельзя полагать, что бывший подсудимый передавал при указанных обстоятельствах (место и время) деньги лицам П.и Я., и одновременно утверждать, что Я. там не находилась. Нетрудно догадаться — какое поле для, как минимум, судебных ошибок, да ещё и связанных с нарушением прав людей, открывается в этом случае. Точнее сказать — открыто.
А всё-то дело только в принципе преюдиции, пусть даже преюдиции и ограниченной.

Обозначим и второй вывод, который можно сделать из природы судебного суждения. Он связан с принципом res iudicata, с окончательностью судебного суждения, сделанного по спору. С одной стороны спор носит характер спора о правах и свободах людей, которые существуют вне законов и вне времени и пространства, а с другой заключение о существовании таких прав существенно зависят, например, от текущего представления о нормах права, от позитивных форм, которые приданы таким нормам, от текущей интерпретации текстов конкретными людьми. Между тем, тенденция законодательства как раз идёт в сторону от возможности изменить что‑либо со временем в судебном суждении, пусть даже впоследствии мы и приходим к выводу, что такое судебное суждение явно нарушало права и свободы или интересы людей.

Из этого нельзя, однако, делать вывод о том, что необходимо допустить отрицание окончательности судебного решения, поскольку в этом случае оно утратит как раз характер суждения судебного и станет принимать характер суждения научного, а объектом экспериментов в добывании истинности будут живые люди с их правами, свободами и интересами. Но нельзя допускать и положения, когда неправовым образом нарушенное право не подлежало бы даже компенсации. Вот тут как раз именно государство и должно выступать без срока давности гарантом такой компенсации. Во всяком случае,
именно государство обязано отвечать перед человеком за любое нарушение права и свобод такого человека судом.
В дальнейшем мы ещё столкнёмся с государством как необходимым обязанным лицом при рассмотрении, собственно, устройства судебной системы.

Необходимая зависимость судов

Догматически признаётся то, что суды должны быть независимыми. В первую очередь при этом имеется в виду именно судебная практика как таковая. Но для верного понимания, необходимо не ограничиваться цитированием текста, в котором провозглащшается независимость, а задаться некоторыми вопросами. Например, вопросом о том, от кого, собственно, должны “независеть” суды? И каким образом такая независимость вообще может быть обеспечена.

Обратим внимание, что практически все суды, кроме судов третейских, являются одной из ветвей государственной власти, а стало быть неотъемлемой частью именно государства. При этом, вне зависимости от способа формирования судейского корпуса, судья становится именно государственным чиновником, окормляемым из государственного бюджета. Мало того, суды, которые вроде бы призваны быть независимыми от всех мыслимых и немыслимых сторон спора, прямо зависят в своём персональном составе от исполнительной власти, особено если их назначение и вляние на сохранение за ними их полномочий - прерогатива исполнительной власти. Но если даже допустить, что такое назначение и такое сохранение будет делать не исполнительная власть, а, скажем, власть законодательная, то и при этом обстоятельстве невозможно говорить о независимости суда от судьи, а судьи от того, кто предоставил ему полномочия. То есть от государства. А между тем государство мыслится именно как одна из возможных сторон судебного процесса.

А чтобы уж совершенно исчезли все иллюзии,достаточно просто вспомнить - как лихо разобрался глава государства Украина с непонравившимися ему (неважно - нравятся они всем остальным или нет, сейчас речь не об этом) судьями Конституционного суда Украины.

Иными словами, при существующем способе персонального формирования судебной системы суды всегда с необходимостью оказываются зависимыми в первую очередь от испольнительной власти государства. А последняя никогда не преминёт воспользоваться своим влиянием. Иное противоречило бы вообще сущности именно исполнительной власти государства как механизму действующему исключительно в сфере определённым образом понимаемой целесообразности, причём только “здесь и сейчас”.

По характеру же действий, определённому большей частью законовдательств мира, вопросы доступа к правосудию в каждом конкретном случае также разрешаются тем же персональным составом суда, который и рассматривает дела по существу. Между тем, нами уже показано в статье “Привратники правосудия”,что такой порядок с неизбежностью ведёт к нарушению прав людей и с неизбежностью ставит в положение предубеждения самих судей.

Для того, чтобы проллюстрировать, что суд, принимая процессуальное решение о доступе субъекта к правосудию, не имеет возможности не втооргнуться в рассмотрение существа дела и не имеет возможности остаться непредубеждённым, приведу только один пример:

Некий Х. заявил иск к Y и Z о признании договора недействительным по мотиву того,что некоего W не существует вприроде. Пусть указанный договор связывал на только Y и Z, но и W. Пусть представитель W обратился в суд с требованием привлечь его доверителя в процесс,поскольку вынесение судом решение оказывает влияние на права и обязанности W по отношению к Y. А теперь скажите: каким образом суд вообще может разрешить ходатайство представителя W, не разрешая вопроса о главном аргументе Х: существовании вообще W?

Вот и я не знаю…

Между тем, на судей оказывается и небезуспешно, кроме административного, ещё и психологическое влияние, а равно и влияние коррупционного характера. Я понимаю, что говорить о коррупции в судах, значит оскорблять слух самих судей… Постойте, а отчего же? Ведь, вроде бы, при этом не говорится ничего персонального, ничего личного… А вот именно оттого, что судейское сообщество, будучи институциализорованным как замкнутое на себе сообщество, на которое имеет решающее влияние только государственная власть, но не гражданское общество, рассматривает себя именно как сословие, а своих членов - как представителей сословия с особыми статусами. Поэтому и эмоциональная оценка разговоров о коррупции в судах существует у судей как чисто сословная. Любое сословие, если только оно желает остаться устойчивым (а к этому тяготеют именно все институты, и сословные в том числе, в противном случае они быстро распадаются. Причём незаметно для внешнего наблюдателя, скажем, как партии любителей сосисок или пива), будет всегда стремиться воспрепятствовать доступу к его членам извне. Именно на этом держались и держатся корпоративные и сословные образования.

Между тем, именно сословный характер судейского сообщества и делает суды весьма управляемыми и зависимыми именно от судейского сословия и от государства, которое имеет возможность творить в этом сословии по отношению к его членам любые непотребства (а раз может, следовательно и творит). При этом, в силу замкнутости как функциональной, так и персональной на судейском сословии, судебная система становится полностью оторванной как от контроля над собою, так и от защиты персоналий со стороны такого мощного фактора сдерживания государственной власти, как гражданское общество.

продолжение следует

картинка звідси

Марк Болдырев

Обговорити статтю на Форумі »»